Степана Эрьзи имя не забыто... К 135-летию со дня рождения гения резца.

* * *

Жить вместе с деревом, как Эрзя,
И сердце видеть в сердцевине.
Из тысяч сучьев, тысяч версий
Найти строенья план единый.

Найти фигуры очертанье,
Лицо пейзажа-человека,
А имена или названья –
Приметы нынешнего века.

Гефест перед кусищем меди,
Буонарроти перед грудой
Камней, уверенный в победе,
Уже почувствовавший чудо...   Варлам Шаламов. 1961

ЭРЬЗЯ

I                         

Вирьга   яксезь, Эрьзя  сизесь, 

Озась шождасто  лекстямо.

Аргентинань  наян- кизэсь,

Вай, мазый течи кодамо!

Скульпторонтень  чивалгомась

Неявсь:  цитни  сырнень  каштаз.

Но  Эрьзя  лецтнесь  эсь   ломанть,

Арсеманзо  сындест  таштавсть.

Баева  велесэ,   паряк,

Сокицятне   розь   понжавтыть.

Ды авазо, дока Маря,

Эйкакшт  пивсэме  тонавты.

Олгсо вельтязь пичень кудост

Оймси Бездна лей чиресэ.

Сонзэ  перька кальтне удыть,

Качадыть   медень  чинесэ.

Ды кенярды лембе чинтень

Ожолгадыця   од   садось.

Эрьзя   лецтни...   Тензэ  питней,

Мезесь   оймезэнзэ   кадовсь.

Соды: веть,  зярдо  сэнь  валскес

Буэнос-Айресэсь  ойми,

Сон  квебрачо чувтос  валсы

Эсь   чачома  енксонь  ойменть.

II

Чатьмониця санов кедть

Мезе-бути керясть   кевстэ

Апак оймсе. Ней жо, веть,

Эзем   ланга   венстязь   чевтьстэ.

Рунгосонзо  трудонь  пси.

Уды  Эрьзя  виень  максозь.

Кевень   тейтересь лекси

Живой ломанькс сонзэ вакссо.

Александр Доронин

Я, как оказалось, начинающий писатель и пожилой человек. Живу на Украине, в Запорожье. Ничего уже не прячу - понял, что в этом нет смысла - люди всё равно видят по-своему. На старости лет потянуло на философию, и одним из толчков, как понял позже, стал С. Эрьзя. В 1986 году попал в его музей, и с тех пор он не выходит из головы...  Я по сей день горжусь, что был в музее С.Эрьзя, горжусь и им...

С уважением, Иван Пелеван.

ЭРЬЗЯ И ПРОБЛЕМА ПЕРВИЧНОСТИ

Было это в те далёкие времена, когда Москва была ещё столицей нашей Родины; когда по утрам, народ, от Курил до Карпат, просыпался с боем Кремлёвских курантов; когда каждый из нас считал, что он нужнее там, где тяжело…

            Родился я, как раз, на пике всенародного подъёма, у самого порога светлого будущего.   Захваченный вихрем грандиозного строительства, не заметил, как вырос, служил, выучился, женился. Стал работать. Сравнительно быстро заметили. Выдвинули. В 25 был уже в обойме активных строителей коммунизма. В президиумах сидел. Народ за собой увлекал. Моральный кодекс соблюдал… Так к тридцати годам, вознесённый «громадьём» общественных планов на заоблачные высоты, перестал видеть отдельное, частное, личное. Дети, друзья, женщины, собутыльники и подруги стали на одно лицо и слились в единую народную массу. Реагировал только на зов партии. Я уже не чувствовал себя винтиком в системе – сам был системой…

            Как она зашла в купе, я не видел – листал бестселлер тех лет: самиздатовский экземпляр лекций Карнеги. Ехали мы далеко. Только Москва, с её суетой, осталась позади, она, женщина строгого покроя, но с приветливым лицом, мгновенно организовала нас на походный обед. Супружеская пара это восприняла с энтузиазмом, и, чтобы не выглядеть белой вороной со своими принципами, я послал проводника в вагон-ресторан за коньяком.

            За первой и второй мы обсудили текущий момент. А чтобы не углубляться в тему, из которой вряд ли можно было выйти с однозначным мнением, я третий тост предложил за женщин, с красноречием, времён бурной молодости… Супруги вскоре нас покинули, и устроились  на верхних полках, чтобы не прерывать застолье на самом его пике. Но это сыграло в другую сторону: лишённый аудитории, я не знал о чём говорить с женщиной, может моих лет, а то и старше, с исключительно правильными манерами. Была бы помоложе, может, и пробудились бы инстинкты юности. Но с вероятной матерью двух детей, а то и бабушкой, заигрывания выглядели бы нелепо. Говорить о детях или внуках я тоже не мог, ибо эта «мелочь» не входила в круг моей ответственности, и встречался я с ними на выходе из детства. Таковы были издержки жизни у активного строителя коммунизма…

            Но она мои терзания не заметила, и с властелина толпы и аудитории я превратился в покорного слушателя… Придуманная была её история, или то был крик души, не знаю… Но строить коммунизм она начала раньше меня – со школьной скамьи. Только я успел жениться ещё глупым, в переходном возрасте; тогда и детишки поспели. А она этот период проскочила  на организационной работе. Потом, глянув на перспективу с новых высот, увидела завершение стройки в ближайшем будущем, и вся сосредоточилась на этот «последний и решительный бой», после которого…

– Разумное решение, ничего не скажешь, я тоже так поступил бы на её месте. - Думал я тогда. Так поступают и миллионы наших современников, уже в третьем тысячелетии… И не стал бы я ворошить эту историю, если бы не услышал в передаче для школьников интервью с десятиклассницами. В их планах на будущее только у одной был пункт нарожать не менее троих детей. Остальные собирались только «заводить ребенка». Но с обязательным условием: сначала стать на ноги, себя реализовать. Некоторые планку поднимали ещё выше: чтобы и от мужчины не зависеть…

Но вернёмся к моей попутчице.

Она продолжала исповедь. Строгость в лице и манерах исчезли. Плечи опустились. Спина сгорбилась. Одна шея исправно трудилась, стараясь сохранить гордую осанку, осунувшемуся лицу. Ладони обхватывали стакан, как ребенка. Глаза набухли, рассеянно блестели, и, казалось, тонули в том стакане. Я колупался сувенирным ножиком в ломтике «московской», и не знал, как реагировать… Радость от хорошо обставленной квартиры, со временем переросла в ненависть к её мёртвой лакировке, душевное опустошение от одиночества усугублялось холодной постелью. Но особую боль и тоску вызывали детские голоса… Медвежонка плюшевого купила, но он больше служил хранилищем ночных слёз...

Эту истерику надо было прекращать, и скоро случай представился: по трансляции пошла какая-то какофония. Потянувшись переключить динамик, я пошатнулся, и рукой опёрся на её плечо… Мужская рука на плече женщины, скажу вам, это не рукопожатие соратников по борьбе, причём для обоих… Она мгновенно обмякла, и сползла на постель. Я руку отдёрнул, будто от раскалённой сковородки. Глаза её томно прикрылись, и она часто задышала… Не знаю зачем, но я выскочил в коридор. Коньяк её разобрал, или судьба ею погоняла, меня не интересовало – она была человеком, не вынесшим груз служения народу – нам с такими, не по пути…

Утром я делал вид что сплю, пока она не вышла на своей станции. Уходя, тронула за плечо, и, глядя с укором, сказала:  

             – Будешь в Саранске, зайди в музей Эрьзи!.. – Гордо развернулась и  скрылась за дверью. Я, даже, вслед не глянул… Через полчаса углубился в теорию управления. На другой день уже дёргал рычаги на стройке коммунизма…

            Через неделю строительный механизм восстановил свою работоспособность.  Командировка закончилась, и я устало улёгся на верхней полке скорого Челябинск – Москва, предупредив проводника, чтобы будил только в Москве… Но не доехал.

Фраза «Следующая Саранск» вошла в сознание как ключ в замок … Что-то шевельнулось… ??? – Вспомнил: томный взгляд, стакан невидимый в женских ладонях, слово «Эрьзя»… Блестящие глаза, и бездна неудовлетворённости… Грудь заныла, а по сердцу полоснули кошки: хоть бы, по голове погладил, дурак!.. Дальше всё пошло на автопилоте...

Столько лет прошло, но по сей день не могу сказать, какая сила меня выперла с прямого поезда до Москвы, на пересадку в Саранске!?.

Осознавать себя, начал беседующим с кассиром, в том самом музее, Степана Эрьзя. Она меня знакомила с правилами поведения, и настоятельно просила надеть на ботинки сменные тапочки, которые и выдавались вместе с билетом. Я особо не упирался, однако, зная, что в подобных заведениях долго не задержусь, нахлобучив их, кое-как, шнурки не стал завязывать, а затолкал вовнутрь…

Смотровой зал открылся ярким светом, сразу за полумрачным фойе – и я опешил: прямо напротив, рядом, слева и справа, на меня смотрели, позировали, со мной флиртовали и игрались чёрные, как смоль женщины, девушки, девочки; их фрагменты… Я застыл. Нет, я не совсем погряз в светлом будущем, чтобы музея не видеть никогда. С женой как-то, и с детьми, в исторический, ходили. Во Львове, студентами – в художественный. В Кишинёве – в музей вин. На Кавказе – след от фундамента крепости, разрушенной А.Македонским. Хоть и не был, но воочию мог себе представить и Греческий зал, по описанию самого А.Райкина. И я с ним согласен: музей на то человеку дан, чтобы в стороне от мирской суеты отдохнуть в обществе предков, почувствовать зов вечности… Понятно, что такое живому человеку долго не выдержать, нервы не железные… Но здесь! Как будто и не было ударной, бессонной недели в командировке… Тело приняло осанку двадцатилетнего. Отдельные члены – готовность шестнадцатилетнего. Глаза стреляли во все стороны одновременно, от этого в голове всё спуталось, завертелось, и  плотный туман прервал связь организма с разумом: я носился от фигуры к фигуре, как голый в женской бане.…  Сколько длилась мельтешня, сказать не могу но, со временем туман стал рассеиваться, я – чуть дольше задерживаться возле чёрных красоток. И, наконец, возле одной из них прочитал, что это скульптура… Что она из специального дерева, которое топор не берет… Что растёт оно только в Аргентине… Что…  Я начал приходить в себя и незаметно перешёл во второй зал.… Здесь, уже обрёл себя полностью. Женских скульптур было не меньше. Формы ещё привлекательнее. Тайна так и выпирала из каждой через край. Но я ходил меж ними степенно с видом работорговца на невольничьем рынке. Местами останавливался, подмигивал. Одну, тайком, по талии пригладил – но, дерево, оно не только в Африке дерево, оказывается –  в Америке тоже.… Несмотря на чёрный цвет, однако, холод стал обволакивать душу… В третий зашёл уверенно, с видом народного художника и чувствами королевского евнуха: заметил несколько мужских скульптур, на женских – стал находить изъяны. Понял и природу душевного холода: блеск! Блеск форм, блеск пропорций, блеск гармонии – идеал блестит и манит. Глаз видит и млеет, но твердь и чёрный холод студят душу – как дыхание вечности… – Неужели художник, в этих прекрасных фигурах спрятал, привычный всем образ смерти?.. Вспомнил про нимф, русалок и прочих образов костлявой старухи с косой… В голове стала проскальзывать мысль, что напрасно прервал путешествие, что теперь надо билет искать, что…

 Шнурки вылезли из укрытий и волочились за мной метровыми змеями. Но я этого не замечал; да и отвлекаться по мелочам строителю коммунизма не к лицу.  А сейчас и подавно: табличка перед глазами указывала, что выход здесь, и я, физически выжатый, как половая тряпка на крыльце казармы, душевно опустошённый – пошёл…

           После ярких залов, фойе встретило форменным мраком. Даже остановился, чтобы осмотреться и выявить направление к лестнице. На противоположной стороне заметил светлое квадратное пятно на полу – явный признак лестничного проема на первый этаж…

Но путь к нему преграждала серая, бесформенная масса,  внушительных размеров. Со светлого проёма двери никак нельзя было распознать ни само препятствие, ни пути его преодоления. И, я двинулся на него – пригодился опыт туриста: чтобы справиться с преградой, её надо изучить! Коснувшись левой рукой, я намеривался, не отпуская, пройти в одну из сторон, а выход покажется сам… Но руку тут же одёрнул – полоснул тяжелый, мрачный холод. Такое было, однажды, в детстве, когда сунул руку в садок, чтобы погладить рыбок – мерзкий, шершавый холод змеиного тела, катапультой вынес меня на пятиметровый берег. А садок с рыбой доставал уже отец… И, хотя, я уже не ребёнок, но ощущение, скажу вам, не ахти, тем более на контрасте с гладким деревянным бедром… Прикоснулся ещё раз… – Похоже на бетон... Куча бетона посередине фойе!? Может ремонт?.. Пока шла рекогносцировка, глаза стали привыкать к полумраку, и у кучи бетона начали проявляться контуры, формы. Но я был с высокой стороны и ничего не мог понять… Появилась тайна, а кто из нормальных людей не попадётся на крючок загадочности? Глаза уже привыкли, и стало видно, что куча бетона покрыта чёрным, блестящим лаком – ремонт отпал. Двинувшись вдоль кучи, заметил на противоположной стороне, согнутую в колене ногу, наполовину сдвинутой вправо. – Интересно!? В это время подошёл примерно до середины, и в бликах от ноги заметил голову, с закинутой за ней рукой. Деталей различить было невозможно, к тому же игра света их скрывала и путала.  Завороженный такой пляской, я уставился на подбородок, и пошёл, не глядя ни под ноги, ни на препятствия. Стало видно, что то, не блики были, а пульсировала жилка на шее, удерживающей запрокинутую голову.… Здесь я ничему не удивлялся, ибо разум уже не работал: жилка его отключила. А управляла моим телом неведомая сила… Последним наблюдением была сама шея, плавно переходившая в клокочущий вул… Сам вулкан, я рассмотреть не успел, ибо в этот самый момент, куда-то провалился… Блеск исчез и мгновенно сменился на сияние искр, сыпавшихся с моих глаз. Но ситуация от этого не прояснилась. Наоборот, лоб упёрся в твёрдый предмет, а щёки застряли в шершавой ложбине – боли от удара не чувствовал, но их холод стал приводить меня в чувства. Повернув голову, обнаружил, что вулкан тот у самого носа моего…

Звон бритвенных принадлежностей в портфеле окончательно вернул мне память, и я осознал, что лежу на той самой куче бетона, которую намеревался обойти в потёмках. Ноги были спеленаты, и никак не удавалось их освободить. Правая рука, цепко впилась в ручку портфеля, застрявшего, где-то сбоку, внизу. Другая рука шарила по бетону в поисках удобной опоры, но никак не могла зацепиться  за плавные изгибы выступов и впадин. Разум, хоть и вернулся, но понятия не имел, что с хозяином. Пришлось сказать вслух несколько, подобающих случаю, слов… Они, наверное, и подключили служителя музея, что тут же раздался участливый, старушечий голос:

–  Вы молодой человек, не волнуйтесь. Здесь, со всеми так происходит…

Дальше я её уже не слышал. Какой дурак! Предупреждали же на входе, что обувь одевать тщательно! Но, кому здравому, скажите, придёт в голову, что в музее могут быть приключения? Ведь, музей –  это прошлое, пыль, труха, память. И, чтобы этот прах вертел живым, молодым, здоровым?..

 Ноги освободил, вытащив их из ботинок. Невидимая, по-прежнему, старушка продолжала свой участливый монолог. Портфель бросил, но он никуда и не падал… Встал. Осмотрелся. Моя обувь, обвитая шнурками от музейных тапочек, валялась возле бетонной ноги, которую я не заметил, да и не мог заметить, ибо внимание было приковано к … ожившему бетону. А нога то, чуть согнутая, свисала с постамента, и ступней, почти касалась пола: всё понятно – перецепился… Надел сапоги. Шнурки тщательно завязал. Хватил портфель и… отвисла челюсть… Даже, назад попятился. Мелькнула мысль осмотреться –  не видит ли кто!? Но, куда там! Прямо за портфелем открылось то, что лучшие сыны человеческие искали веками… Теперь я видел, что ноги те, были не из бетона и на куче бетона, а женские, и принадлежали живой женщине. И не валялись на постаменте, а раскрывали врата жизни – чашу Грааля. Переливы бликов на бетонной поверхности казались истекающими из той самой чаши живительными каплями божественного желания… Жар извергаемый недрами жизни плавил разум, и увлекал тело… Я, сопротивляясь, с последних сил схватился за торчащее колено, и отвёл глаза с этой пасти удава… Чуть выше всё дрожало, нетерпеливой дрожью. Живот, временами, перекатывали волны неги и страсти. Груди… То не груди –  то два, уже знакомых мне, огнедышащих вулкана извергали пламя, в вихре которого застрял мой взгляд, и тянул за собой всего. Невероятная сила столкнула руку с колена, и меня всего понесло в пекло, будто не я то, пару минут назад, там барахтался. Однако повторить прежний грохот не успел: коснувшись о постамент коленями, я на них невольно стал, и, падая, успел выбросить руки вперёд. Вулканы оказались подо мной на уровне шеи, а в глаза упёрся дрожащий подбородок, из-за которого выглядывали знакомые, томные глаза …попутчицы из Москвы. Они были прикрыты, голова запрокинута чуть набок; губы слегка открыты, но ожидающе напряжены ; шея конвульсивно подрагивала… Всё мягкое, что было на мне, и во мне, приняло твёрдость гранита. Я третий раз за вечер, не мог ни шевельнуть, ни вздохнуть. Глаза как прибитые зависли на подбородке, зачарованные его дрожью… Жар, пыл, тепло – облаками клубились над бетонным телом, всё дальше уводя меня от сознания, и всё глубже погружая в неведомое…

Глазам свет уже не к чему был. Прямо предо мной, на любовном ложе лежала женщина. Лежала живой, со всеми признаками жажды удовлетворения вечного материнского инстинкта, на котором держится жизнь… Лежала живой, но из бетона. Я на неё смотрел, и всё во мне трещало. Стёкла дрожали от моего тяжелого дыхания, но участливая старушенция уже не вмешивалась. Боль в колене стала приводить меня в чувства. Начало доходить; и я осторожно, не отрывая взгляда, приподнялся. Отойдя на шаг, увидел, что всё тело охвачено мелкой дрожью, а над ним, заманчиво клубясь, полыхают волны натурального, женского тепла… Чуть сбоку, на постаменте скромная табличка сообщала, что художник назвал эту композицию «Страсть»…

Я ещё долго стоял, греясь и плавая, в восходящих потоках страсти к жизни. Про поезд забыл. Забыл про командировку, про старушку, про шнурки, про империализм  с коммунизмом…

            …Стал приходить в себя, в купе скорого Саранск – Москва, когда он был далеко от столицы Мордовии. Купе уже спало. Я сидел и всматривался в чёрную смоль окна, будто кого-то ждал. Редкие фонари мгновенно гасли и исчезали в темноте бесследно, словно навсегда. Я до боли всматривался и старался не моргать – чтобы не пропустить… А они, как появлялись неожиданно, так мгновенно и исчезали. Игра эта продолжалась долго, но в одном месте яркий фонарь появился и никуда не убежал. Я прильнул к стеклу, стараясь охватить всю станцию. Редкие пассажиры засуетились, но среди них не было той, кого я высматривал… Поезд тронулся. Начал разбирать постель, и только теперь заметил, что ушёл из музея в музейных тапочках, тщательно зашнурованных на моих ногах…

***
Степана Эрьзи имя не забыто -
Мятежный дух его живых скульптур
Взрывает время силой динамита -
Противоядие от нынешних халтур!

Роденом русским не напрасно назван:
Огня души ему не занимать!
Кипит творца неугомонный разум,
Его резца бессмертная печать.

И сила духа резчика навеки
Переплелась с надежностью корней.
И в тверди дерева застыли вехи
Пути творца, размах его идей.

В музее Эрьзи корни оживают,
Со зрителем вступают в диалог.
Как искренность беседы подкупает –
Осмысленный целительный глоток!

Т.Ротанова (Вирява), 06.07.08

Но самым высоким полётом Творца -
Любовь всеобъемлющей силы!
Мужская и женская маски - сердца
Влюбленных без фальши открыли.

Для Эрьзи Любовь как божественный свет,
Одна лишь она – оправданье
Всех тягот земных, всех страданий и бед.
В любви виден смысл Созиданья.

 
И, если насущных проблем не решить,    
Зайди под музейные своды.
У Ликов Творца причащаешься жить
В любви, уважая народы.

Любуясь шедеврами неспеша,
Забудь, созерцая, невзгоды.
Любовью одной лишь бессмертна Душа,
В ней черпаем силы сквозь годы.
Т.Ротанова (Вирява)

Справка: Альгорробо, кебрачо – породы субтропических деревьев, обладающие особой твердостью и плотностью, которые использовал в своём творчестве С.Д.Эрьзя.